The Cremation Of Sam Mcgee

Я совсем не собирался переводить такое длинное и сложное стихотворение. Но мне показалось, что каждый из найденных мной переводов (1, 2, 3, 4) что-то обыгрывает очень хорошо, а где-то слишком далеко отходит от оригинала.

Поэтому я решил просто скомпоновать лучшие находки из всех переводов в один вариант.

Однако оказалось, что много где идеального перевода не было ни у кого, и я не смог удержаться от того, чтобы доработать напильником на свой вкус.

Дорабатывал я аж полгода, но зато финальным вариантом остался доволен. Стоит повторить, что он был бы невозможен без идей, нагло позаимствованных у авторов прошлых переводов, чьи имена: Евгений Витковский, Евгений Туганов, Анд Воробьев, Марья Иванова.

P.S. Я познакомился с этим стихотворением в виде песни, где опущены большие куски, и эмоциональная окраска довольно позитивная, что точнь повлияло на моё восприятие текста и перевод.

There are strange things done in the midnight sun

Там творятся дела, где как день ночь светла,

By the men who moil for gold;

Теми, кто златой моет песок.

The Arctic trails have their secret tales

Историй жутких, за гранью рассудка

That would make your blood run cold;

У полярных тропинок - впрок

The Northern Lights have seen queer sights,

Аврора видала диковин немало

But the queerest they ever did see

Но диковинкой главной тайги

Was that night on the marge of Lake Lebarge

Та была ночь, когда у озёрного льда

I cremated Sam McGee.

Я кремировал Сэма МакГи.

Now Sam McGee was from Tennessee, where the cotton blooms and blows.

А Сэм МакГи был из Теннесси, хлопка там цветов не счесть.

Why he left his home in the South to roam 'round the Pole, God only knows.

Почему вдруг он с юга на Юкон перебрался - уж бог весть.

He was always cold, but the land of gold seemed to hold him like a spell;

Постоянно мёрз, но златой край грёз вёл его, как за узду.

Though he'd often say in his homely way that "he'd sooner live in hell."

Всё же он в сердцах говорил, "чем так, я уж лучше б жил в аду"

On a Christmas Day we were mushing our way over the Dawson trail.

Рождество. Мы с ним по тропе летим, хаски снежный путь нипочём

Talk of your cold! through the parka's fold it stabbed like a driven nail.

Ух, какой мороз, парку всю насквозь он пронзал, будто бил гвоздём.

If our eyes we'd close, then the lashes froze till sometimes we couldn't see;

Чуть закрыл глаза - стала льдом слеза, не видать тогда ни зги.

It wasn't much fun, but the only one to whimper was Sam McGee.

Не до смеха нам, хоть вой волком сам, но скулил один МакГи.

And that very night, as we lay packed tight in our robes beneath the snow,

В ту ночь на ночлег мы зарылись в снег - таков полярный уют.

And the dogs were fed, and the stars o'erhead were dancing heel and toe,

Сыты псы; надо мной звёзды танец чудной пляшут будто чечётку бьют.

He turned to me, and "Cap," says he, "I'll cash in this trip, I guess;

Вдруг МакГи: "Старина," - говорит - "мне хана, кажется, близок мой час.

And if I do, I'm asking that you won't refuse my last request."

Коль отброшу коньки, ты, прошу, помоги, мой последний исполни наказ."

Well, he seemed so low that I couldn't say no; then he says with a sort of moan:

Он на вид - не жилец, явно близок конец - я ответить не мог ему "нет".

"It's the cursèd cold, and it's got right hold till I'm chilled clean through to the bone.

Стонет Сэм: "Холод дюжий, эта чёртова стужа сведёт меня на тот свет.

Yet 'tain't being dead—it's my awful dread of the icy grave that pains;

Но страшна мне не смерть, а холодная твердь могилы от дома вдали.

So I want you to swear that, foul or fair, you'll cremate my last remains."

Поклянись же, родной, и любой ценой моё тело в огне спали".

A pal's last need is a thing to heed, so I swore I would not fail;

Клятву дал тотчас - соблюду наказ, ведь в последний раз просит друг.

And we started on at the streak of dawn; but God! he looked ghastly pale.

Утром - снова в путь, только Сэм (вот жуть!) бледным был уже как труп.

He crouched on the sleigh, and he raved all day of his home in Tennessee;

Горбясь на санях, о тех бредил днях, когда дома он жил, в Теннесси,

And before nightfall a corpse was all that was left of Sam McGee.

Не пришла и ночь, а уже невмочь, стал и правда трупом МакГи.

There wasn't a breath in that land of death, and I hurried, horror-driven,

Ни единой души в этой мёртвой глуши; гоним страхом, помчался я.

With a corpse half hid that I couldn't get rid, because of a promise given;

Труп укрытый нельзя просто бросить из-за моего обещания.

It was lashed to the sleigh, and it seemed to say: "You may tax your brawn and brains,

Привязан к саням, он будто пенял: "Хоть умом, хоть силой плеч,

But you promised true, and it's up to you to cremate those last remains."

Клятву соблюди, и способ найди эти останки сжечь".

Now a promise made is a debt unpaid, and the trail has its own stern code.

На тропе закон суров испокон: обещал - взял на душу долг.

In the days to come, though my lips were dumb, in my heart how I cursed that load.

Так день изо дня, про себя груз кляня, я снаружи был нем как столб.

In the long, long night, by the lone firelight, while the huskies, round in a ring,

В долгих тёмных ночах одиноко трещал костерок, пока хаски вокруг

Howled out their woes to the homeless snows— O God! how I loathed the thing.

Изливали печаль воем в снежную даль, а я злобно смотрел на труп.

And every day that quiet clay seemed to heavy and heavier grow;

С каждым днём в снегах этот бренный прах будто делался тяжелей.

And on I went, though the dogs were spent and the grub was getting low;

Всё меньше жратвы, псы чуть не мертвы - а я дальше гнал скорей.

The trail was bad, and I felt half mad, but I swore I would not give in;

Дурнела тропа, я сходил с ума, но я дал себе обет

And I'd often sing to the hateful thing, and it hearkened with a grin.

Совсем не сойти; стал я петь в пути - труп лишь скалился мне в ответ.

Till I came to the marge of Lake Lebarge, and a derelict there lay;

Так привёл этот марш к озеру Лебарж, где стоял, закован во льду,

It was jammed in the ice, but I saw in a trice it was called the "Alice May."

Давно без людей пароход "Элис Мэй" (была надпись видна на борту)

And I looked at it, and I thought a bit, and I looked at my frozen chum;

Я его оглядел, подумал затем, посмотрел, как мой мёрзлый кум

Then "Here," said I, with a sudden cry, "is my cre-ma-tor-eum."

И воскликнул: "Вот! Этот пароход - мой теперь кре-ма-то-ри-ум!"

Some planks I tore from the cabin floor, and I lit the boiler fire;

На растопку пустил из рубки настил, под котлом смог огонь разжечь,

Some coal I found that was lying around, and I heaped the fuel higher;

Немного угля из недр корабля забросал поверх досок в печь.

The flames just soared, and the furnace roared—such a blaze you seldom see;

Топка взревела, пламя взлетело - нечасто так мощен жар

And I burrowed a hole in the glowing coal, and I stuffed in Sam McGee.

Прямо в самый пыл я дыру прорыл и Сэма МакГи внутрь вжал.

Then I made a hike, for I didn't like to hear him sizzle so;

Как он зашкворчал, так я дёру дал - слушать невмоготу

And the heavens scowled, and the huskies howled, and the wind began to blow.

Нахмурилась высь, воём псы залились, и ветер завыл, задул.

It was icy cold, but the hot sweat rolled down my cheeks, and I don't know why;

Хоть мороз кругом, жаркий пот бегом - по щекам - зачем, почему?

And the greasy smoke in an inky cloak went streaking down the sky.

Жирный дым валил и черней чернил растекался по небу всему.

I do not know how long in the snow I wrestled with grisly fear;

Сказать не смогу, как долго в снегу побороть пытался страх.

But the stars came out and they danced about ere again I ventured near;

Звёзд полночный свет промерцал балет, назад уж давно пора

I was sick with dread, but I bravely said: "I'll just take a peep inside.

Меня била дрожь, я бодрился: "Что ж, гляну я одним глазком,

I guess he's cooked, and it's time I looked"; ... then the door I opened wide.

Он спёкся, знать - надо уж кончать…" Я дверь распахнул рывком.

And there sat Sam, looking cool and calm, in the heart of the furnace roar;

Посреди углей, где погорячей, Сэм беспечно сидит, верь не верь.

And he wore a smile you could see a mile, and he said: "Please close that door.

Лыба до ушей - хоть завязки шей, говорит мне: "Закрой-ка дверь.

It's fine in here, but I greatly fear you'll let in the cold and storm—

Здесь славно так, хоть бы ты дубак и метель не впустил сейчас

Since I left Plumtree, down in Tennessee, it's the first time I've been warm."

Как покинул дом в Теннеси родном, я согрелся в первый раз."